Олег Евгеньевич Хухлаев родился в 1975 году в г. Армавир Ставропольского края. Закончил сначала медицинское училище, затем Московский Педагогический Государственный Университет (бывший имени Ленина). Кандидат психологических наук (занимается адаптацией детей-беженцев в школе и обществе).
Не являясь профессиональным писателем, Олег - автор, по сути, одного-единственного насыщенного, предельно концептуального текста, в котором отразился его интерес к сюрреалистической литературе, музыке и театру. Эта совсем небольшая, миниатюрная повесть "Революция" (написана примерно в 1994 году). Текст публикуется по самиздатовскому журналу "Чёрный Петух" (№ 3, 1996 год).
Изначально каждый фрагмент был написан на отдельной странице, что, к сожалению, довольно трудно воспроизводимо.
революция
Мы в ненастную ночь перейдем на ту сторону,
Чтоб в последней атаке себя не жалеть...
ФУНДАМЕНТ
ЭТО КНИГА О РЕВОЛЮЦИИ.
Это книга именно о самой сущности этого слова. Она описывает каждую частицу, любопытно осматривает каждую детальку и ставит на место. Здесь просто революция, только и всего. Только это одно гранитное слово, о которое ломали зубы многие мужи и пророки.
Пулемётная очередь пронзила крышу моего дома. Я вжался в уголок и посмотрел в чернильницу. Чернил оставалось мало. "Ну, ничего", подумал я, "хватит, хватит ещё чернил, чтоб размазать вас всех по этим толстым страницам".
ОСНОВАНИЕ
Ша пронеслось у нее в голове и медленной отверткой разметало все нервные окончания, железные трубки и прочие предметы, торчащие из её черепной коробки. Ша, пройдя гортань и трахею, вошло в легкие и разорвалось на немыслимое количество парэнхиматозных кусочков. Ша растеклось по всему организму, разошлось по лимфе, крови, нервным окончаниям.
Ша по маточной артерии вошло в тело матки, начало терзать потные, склизкие трубы, поджигать яичники, разбрасывать по всему телу брызги крови, перемешанные с лоскутами кожи. И вот, ломая и рвя стенку матки, на свет появилось Оно, всепоглощающее и всеизничтожающее Ничто.
...Крысы схватили меня за пятку, и я убежал. Этого никто не видел. Затем крысы попрятались. Я сидел за столиком в кафе и допивал свой портвейн, когда вошло Оно. Сначала Оно поглотило двери кафе, стекла, близстоящие столики и уже почти добралось до меня, как вдруг леденящая холодная масса остановилась. Я сказал: "Что тебе нужно?". Немая масса заколыхалась и ответила: "Тебя...".
Я выдирался из её сосущих объятий, но частицы Ничто медленно и верно проникали в мой мозг. Я тужился, пытаясь вырвать из слизи своё туловище, но руки мои все равно опирались об Ничто и медленно засасывались ледяной массой. Наконец, Ничто дошло до моего мозга; череп треснул, глаза вывалились, и из трещины в голове потекла жидкая масса, окутывая всё тело. Я стал Ничто.
Революция - это единственное, что противостоит всепоглащающему Ничто. Едешь ли ты в автомобиле, сидишь ли в кафе, трахаешь ли любимую женщину - всё, каждый шаг твой приближает тебя к Ничто!
Сосиски висели в небе, манили меня своим розовым виноградником. Я сидел и думал: "Нет, amigos, не возьмете вы меня таким нахальным вертихвостничанием".
Я скакал на яростном мустанге по пампасам. Рядом был Бенаро, мой единственный друг. За нами гнались карабинеры, беспорядочно стреляя и что-то выкрикивая. Я выстрелил назад. Карабинер упал.
Вдруг Бенаро покачнулся и начал сползать с коня; из уголков его рта заструилась кровь. Я соскочил с коня, придержал тело Бенаро и мягко опустил его на землю. Влажные губы Бенаро в предсмертном хрипе прошептали: "Революция...". Затем он умер. Приближались карабинеры. Я вскочил на коня и поскакал вперед. В голове у меня была одна мысль: "Мой друг умер с революцией на устах".
Как хороши вены, толстые, потные, многофункциональные вены! Их можно вскрывать зубами, отвёрткой, дверной ручкой, пилкой для ногтей и вообще чем угодно. Слава Господу Богу, что для освобождения человека он придумал вены.
Лица женщин на улицах похожи на лица андроидов, запрограммированных, спешащих к единой цели, и я чувствую, что помочь этим женщинам может только Революция!
Смысл жизни в том, чтобы вобрать в себя Революцию!
У колыбели младенца притаилась старуха. Что, вы думаете, она держит? Подгузник, пеленку, соску? Нет! Она держит нож, чтобы зарезать только что родившееся дитя!
Катары глаз усохших импотентов
все это нож и дело для индейца
смеясь за шинами проколотых автобусов
снимая скальп и наглотавшись кислоты
"Полковник, прошу Вас принять меня в свои ряды Террористической Революционной Партии", говорю я.
"Нет, господин, извините, мы не сможем Вас принять", отвечает толстый низенький полковник, "Вы слишком молоды и необузданы, не сможете собраться в нужный момент - а, в общем, не годитесь Вы для Революции".
"Почему? Как?", - я вращал своими безумными глазами и думал: "Как же так? Ведь я же видел её, Революцию; она стояла передо мной, опустив бархатные руки на мои плечи; она целовала меня и трахалась со мной, так как же я не буду за неё сражаться?".
"Хорошо, полковник. Я подумал и решил, что буду работать один", - ответил я.
"А все-таки приятный Вы молодой человек", - сказал полковник, поднимаясь из-за стола и натягивая лайковые перчатки, - "Всего хорошего".
Всего хорошего! У меня нет ничего хорошего, кроме денег, у меня нет ничего святого, кроме бомб, у меня нет никого любимого, кроме тебя, Революция! Паскуды!
Я взорвал их штаб, и все-таки я взорвал их штаб! Как хорошо трещали доски, охваченные огнем, и полковник, наверное, успел помянуть Господа, подлетая на взрывной волне. Всё. Теперь я работаю в одиночку.
Маленький карапуз сидел на скамеечке и распевал незатейливую песенку:
"Я шел по дороге,
За мною шли ноги.
Я обернулся а ноги пропали.
Куда же это они могли деться?".
Я спал с ней. Она отвлекала меня от Революции.
Я шёл по Тверскому бульвару и громко пел: "Смело, товарищи, в ногу, etc.".
Нет, всё, пиздец!
Революция - это такое чувство, когда летишь в бездонный колодец. Тебе страшно. Ты смотришь в чёрную пропасть, и вдруг видишь железный крюк, торчащий из стены. Ты хватаешься за него обеими руками, и тело твоё, хотя и ощущает пустоту внизу, но, вместе с тем, чувствует безумную, неизмеримую и волшебную радость оттого, что это еще не всё. Еще не пиздец.
Я вёл полк смуглых арабов по бесконечной пустыне. Рядом со мной шёл лейтенант-француз Конде. Я приказал: "Песню!". Сначала запели первые ряды, потом подхватили следующие, и вскоре уже весь полк радостно извергал из себя такие слова:
Победа! Сладкое слово срывается со штыков!
Победа! Уверенно, верно рождается из оков!
Победа! Немыслимым взглядом пронзает тёмную ночь!
Победа! Наступает разом, и враг уносится прочь!
Все мои мозги пронизаны одним словом: Революция!
"Говно, все говно", думал я, прыгая в пышащее зловонием канализационное отверстие.
"Безумству храбрых поём мы песню!". А почему мы не поём песню безумству трусов? Они ведь страдают больше!
Я сидел за столиком в чебуречной и задавался вопросом, что же я ненавижу. Я ненавижу эти жирные чебуреки, эти лица, судорожно поглащающие портвейн, я ненавижу этот дом, тетю Клаву в засраном халате, выдающую чебуреки козьему племени. Я ненавижу!!! А что же я люблю? Я люблю Революцию!
Я переходил улицу. Раздался свисток. Я обернулся. Свистел, смотря в мою сторону, краснощёкий милиционер в синей фуражке. "Ну и мудак!", - подумал я и пошёл дальше.
"Ну и жопа!", думал я, придавленный к двери автобуса толстенной бабкой.
Если меня собьёт машина, или замочит насмерть пьяная шпана, или раздавит упавший башенный кран, то вы думаете, что Революция погибнет? Нет! Она будет существовать всегда, независимо от наших израненных белковых тел.
Апельсин покатился и замер. В нём что-то было.
Твоя смерть, моя смерть как это мало перед всепоглощающей и немыслимой Революцией!
Я пришел к тебе в дом и лег на диван. Тебя не было. Я хотел кого-нибудь убить, что-то уничтожить ради Революции, но на меня вдруг из окна глянул Капитал. Он улыбнулся мне, и я заснул.
Капитал - это жуткая штука. После рождения каждая мать делает своему ребенку инъекцию Капитала, и он растет и развивается вместе с человеческим мозгом. К десяти годам он просыпается, его злобная личина прорывает черепную коробку и выплёскивается наружу. Вот так! И если ты видишь перед собой блестящий лик Капитала - не верь! Это твой собственный, взращенный в твоём теле лик. И чтобы избавится от него, надо избавиться от собственного тела.
Я сидел на скамейке в метро. Подъезжали вагоны, открывались двери, из них выходили люди, наступая мне на ноги.
Америка, штат Флорида, Майами, концертный зал. На сцене извивается сатир, затянутый в черную кожу. Это Джим Моррисон. Он поет "Soldiers'n'Revolution".
Двери вагонов открывались и закрывались, но где же Она? Из какой ненависти должна она родиться, из какой крови, из каких слез она должна вытечь!? Я не ощущаю её! Где же Она? Слово застывает на губах: "Ре-е-е... во-о...".
ЗАБАВНОЕ ПИСЬМО
Как-то раз ему пришло Забавное письмо, да ещё, к тому же, заказное, с красивым штемпелем в уголке. Письмо было забавным, потому что он ни разу в своей жизни не получал писем. Поэтому, когда ему вручили Забавное письмо, он был так удивлён, что даже не смог с первого раза расписаться на повестке о вручении. Вам, наверное, очень интересно, что же оказалось в письме, но, к сожалению, сей факт никогда не прояснится. Он был уже довольно преклонного возраста, имел старческий ревматизм, гнилые зубы и, в общем-то, не был склонен к разного рода забавам. Посему Забавное письмо отправилось прямиком в мусорную корзину, выносящуюся каждое утро его заботливой служкой.
КРЫША
Да-а. Вот так!
В конце концов, я пришел к выводу, что революция это миф, миф, который мы создали сами себе, чтобы оградиться от омерзительной действительности, чтобы думать, что есть еще лазейка в настоящее, и любые средства могут использоваться для того, чтобы туда проникнуть. "Не-ет!" ору я во всю глотку, "Революция - это не больше, чем красивая сказка! Да, красивая, но она бестелесна: за ее оболочкой пустота, отдающая безвременьем!". Но все-таки надо выходить. Дальше, дальше, где свобода сливается с окончанием прямых, где пересекаются все рельсы, там. И мы идем туда.
