Поэт, писатель, музыкант. Родился в 1978 году в Москве. В школе изучал французский язык, благодаря чему познакомился с творчеством французских символистов и дадаистов. В 1995 году поступил в Московский Государственный Строительный Университет (МГСУ). Выступал в качестве музыканта в группах "Улица Вешних Вод", "Безумный Пьеро", а также проекте "DOBROJELATELY". Наибольшее влияние на литературное творчество оказали Ганс Арп, Даниил Хармс, Уильям Берроуз и Андре Бретон. В конце девяностых публиковался в самиздатовском журнале "Чёрный Петух". С 2000 года - автор литературного сайта "Точка Зрения".
королева
Танечка нечаянно забеременела. Просто, когда на даче над ней пролетал вертолет, она вытянула руку и показала средний палец. Против обыкновения, вертолет не полетел дальше, а аккуратно опустился и сел возле на бугре. Оттуда вылез обиженный пилот, подошел к Танечке и изнасиловал её, помяв соломенную панаму. Танечка не кричала, а просто дулась и хмурилась и, даже, когда вертолет улетел, стояла и смотрела ему вслед, бездумно мусоля палец.
Итак, вот она беременная сидит на кухне на табуретке и раскачивается, уперев длинную ногу в стол. Что же делать? Ведь скоро придут родители и всё узнают. Для маскировки Танечка решает собирать цветы. Она берет корзинку, выходит на двор прямо в клумбу и садится на корточки, надвинув на глаза помятую панаму. Она в Москву, так как август и скоро в школу, несмотря на то, что ей уже двадцать лет.
Стоят последние теплые дни и из открытые окна шестнадцатиэтажки раздается голос:
- Девушка, прекратите писать! Вздохнуть невозможно! Весь двор зассали, черт бы вас побрал!
Танечка медленно встает, сорвав пару одуванчиков, растущих по второму заходу и гордо подняв голову, говорит так, чтобы слышали все:
- Я не писала. Я цветочки собирала. В корзину.
Она выходит на тротуар и обиженно идёт к подъезду. "Я собирала цветы, но была неправильно понята", - думает она, шагнув в темноту за дверь. В лифте её стошнило. Лифт был большой, поэтому она отошла на другую сторону и села у стенки. Из блевотины под кнопками вдруг начала образовываться старушка в платке высотою с полметра и с невероятно злыми глазами. Когда лифт приехал, и двери открылись, то перепуганная Таня вылетела наружу как ошпаренная и приникла к открытому окну, глотая свежий воздух. Услышав, что двери закрылись, и лифт начал опускаться, она ещё долго стояла, глядя на вечерний пейзаж нового района; когда же она повернулась, то увидела за фиолетовыми пятнами, поплывшими перед глазами, старушку, смотревшую прямо на нее. От страха Танечка кинула в нее корзиной, которую та сразу схватила, но тут двери лифта открылись, и оттуда вышли родители.
- О, Капитоновна! - радостно воскликнули они, увидев старушку, - надеемся, надолго? Проходите! Таня, а ты чего стоишь? Ну-ка!
- Никакая она не Капитоновна, - резко ответила Таня, - я её сама сейчас в лифте выблевала.
- Как это ты её выблевала? - удивился папа, - ведь она сейчас к нам на автобусе приехала. И вообще, что это за тон?! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не смела разговаривать в таком тоне.
- Пэ-пэ-пэ! - сказала Капитоновна, выглядывая из-за маминой юбки.
"Меня стошнило, но я была неправильно понята", - думала Таня, стоя в сумраке и все никак не входя в свою квартиру, - "если человек совершает поступок, то поступок его может расцениваться совсем не так, как хотелось бы, причём очень часто. Пойду-ка я к Кате".
Катя была очень прилежной девочкой и жила внизу на шестом этаже. Дома у нее обитала горилла, которая обычно сидела в ванной, но иногда выползала побродить по квартире. Больше всего горилла любила играть в игрушечную железную дорогу, занимавшую полкомнаты.
Увидев подругу, Катя очень обрадовалась и повела её на кухню пить чай. За окном уже стемнело, когда Таня созналась, что забеременела, и рассказала все.
- Что делать-то, Кать? - спросила она в заключение.
- Погоди. Я сейчас тебе такую таблетку дам!...
Катя полезла в шкаф и извлекла оттуда огромную белую таблетку, которую Танечка проглотила, запив водой из-под крана. Разумеется, она умерла, потому, что таблетка оказалась ядом для гориллы на случай, если та сойдет с ума. Катя схватила Таню и выкинула её из окна, чтобы не пугать бабушку и обезьяну. Когда взошла луна, Таню взяли ёжики и утащили в лес. Там они прислонили её к дереву и сделали своей королевой. Она сидела и думала: "Я съела хорошую таблетку, но была неправильно понята и умерла. Если меня так здорово не понимают, значит, я какая-то особенная, а раз я какая-то особенная, то я, значит, - королева". Скоро наступила осень, пошли дождики. Гнилая Таня сидела под деревом, глядя одним открытым глазом из-под панамы, и никто её так и не нашел.
генерал даллес
Я познакомился с генералом Даллесом, когда мне было уже сорок лет. Помню, он бродил тогда по берегу океана и собирал ракушки для ожерелья.
— Мы должны уничтожить их, сынок! — сказал он мне в тот день, и это было истинной правдой.
День нашей встречи я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Он бродил по пляжу и продавал жевательную резинку «turbo» с гоночными автомобилями на вкладышах. Мы с ребятами просто тащились, когда их жевали. Ещё он продавал цветные скрепки и ластики. Он подошёл ко мне и сказал:
— Эй, малыш! Мы должны надрать им задницы, этим ублюдкам, мать их!…
Он гулял по пляжу, когда мне было уже сорок лет и продавал значки и игрушечные машинки. Помню, как мы все тогда хотели перебраться в Чикаго, гуляя по пляжу где-то в Калифорнии. Сколько воды с тех пор утекло! Я помню, как мне тогда было сорок лет, и как я познакомился с генералом Даллесом. Он подошёл ко мне тогда у моря и сказал:
— Привет, крошка! Ты знаешь, мы должны их сделать. Мы должны прикончить всех этих дрёбаных русских… трахни меня, детка! Трахни меня!!!
Он высунул свой шершавый дряблый язык и вошёл в меня. Зелёная слюна сочилась из его раскалённой плоти и капала на асфальт. Мы с ребятами просто тащились. так мы стояли на пляже, обнявшись, как два брата-близнеца.
Когда мы делали это, у русских, которые окружили нас, началось обильное семяизвержение. Они не могли его сдерживать и падали на асфальт, обливаясь мочой, спермой и калом, и дёргались в предсмертных оргазменных судорогах. Да они все просто обосрались, ублюдки, мать их!.. Помню, как пляж оглашали их страшные крики. Мы с ребятами просто тащились.
Помню, как однажды на пляже в Калифорнии мне было сорок лет. Он подошёл тогда ко мне… Мне на пляже было всего лишь сорок лет, когда я познакомился с генералом Даллесом. Он проезжал на мотороллере у самой кромки воды, не говоря ни слова и не останавливаясь, а я стоял и смотрел ему вслед, закрывая ладонью от солнца своё юное веснушчатое лицо. Сзади ко мне подошли двое русских, извергая семя на асфальт и извиваясь в бесконечном оргазме. Они были уже мертвы, и я знал это.
вещь
Рукавицын сидел за столом. Большой механический жук перед ним с шумом приподнял свою заднюю часть, и сзади из-за его откинутой створки выкатился чёрный металлический шарик. На столе лежали бумаги. Рукавицын, утомлённый делами, уже несколько минут сидел и думал о погоде за окном. Моросил дождь. Он вспомнил, как сегодня утром Ксюша взяла его на руки, погладила по лысине и стала запихивать в рот какой-то овощ. Воображаемый рот не открывался, и Ксюша сама всё озвучивала, громко чавкая и подавая реплики. Потом её повели в школу, а Рукавицын занялся своими чертежами. Он взял шарик, извергнутый жуком, и, рассмотрев его, со скучающим видом проглотил, затолкав в дырку на боку. Работать совсем не хотелось. «Ох уж эти дети!», — подумал он и встал из-за стола.
Из включённого приёмника уже на протяжении нескольких часов доносился шум моря. Рукавицын был инженером и разрабатывал одновременно соковыжималку и подъёмный кран. Он прошёл в соседнюю комнату и взял газету. Потом он представил, что по телевизору сейчас тоже передают безбрежные морские просторы, и серые тяжёлые волны, гонимые назойливым ветром, бьются о берег, и так с самого утра сразу после заставки новостей. Ему вдруг сделалось очень приятно, и он с увлечённым видом стал изучать валютный курс, прикидывая себестоимость своей продукции, выраженную в долларах.
— А-а, вот он где! — раздался знакомый голос из прихожей. Хлопнула дверь, и сопровождаемая принесёнными сквозняками Ксюша вбежала в комнату и нависла над Рукавицыным, находящимся в кресле рядом с газетой.
— Пыльный какой! — и он, подлетев сначала к потолку в цепких руках, оказался на тумбе рядом с игрушечным грузовиком.
«Мои чертежи!..» — он в ужасе глядел вслед своей мучительнице, слыша, как мама выкладывает что-то на стол. К счастью, чертежи перенесли в секретер, и Ксюша сказала, что если он будет хорошо себя вести, она расскажет ему на ночь сказку и даже осчастливит земляничным йогуртом. «Что она прицепилась со своей едой!?», — возмущался Рукавицын в комнате, затопляемой вечерними сумерками, — «Не понимает, что ли, что я пластмассовый… тьфу, чёрт! Весь костюм изгадит!». Спустя некоторое время он лежал на подушке и слушал истоию о трёх медведях. На тумбочке у кровати горел ноник, и в душе чувствовалось явное облегчение, так как йогурт оказался, видимо, слишком вкусным, чтобы им делиться. Неожиданно сказка прервалась. Заглянула мама, чтобы пожелать спокойной ночи. Когда дверь закрылась, Ксюша захлопнула книгу и уставилась в упор на инженера, положенного с ногами на подушку. Щёки её покрывал лёгкий румянец, и глаза смотрели капризно и немного удручённо.
— Почему ты всё время молчишь? Ты, наверное, у меня дурак. Вот возьму тебя и выкину.
Рукавицын думал о другом. Он уже привык к такому обращению и сейчас вспоминал статью, прочитанную в иностранном журнале и посвящённую как раз соковыжималкам и подъёмным кранам. Тут он почувствовал на себе детские пальцы. Ксюша взяла его в руки и, осторожно ступая босыми ногами, направилась в ванную. «Что-то новенькое», — подумал он, — «Мыть, наверное, будет. Кошмар! С высшим образованием, и такие… сколько ещё терпеть?».
— А теперь открой рот!
В кране шумела вода, и Рукавицын лежал спиной на раковине, придерживаемый рукой. Другая рука что-то искала в маникюрном наборе.
«Зачем инженеру рот? Зачем инженеру рот?..» — повторял то и дело надоедливый голос у него в голове. Тем временем подходящий инструмент, наконец, нашёлся. Это были маленькие и очень острые маникюрные ножницы.
«Блядь, что она делает?!!». В глазах его потемнело, и инженеру показалось, что он умирает. Ножницы впились в лицо, расковыривая его под носом и извлекая небольшие сероватые стружки, пока из отверстия не начало сочиться что-то чёрное и вязкое с резким неприятным запахом. Испугавшаяся Ксюша, отложив ножницы, смотрела, как жидкость стала пузыриться и шипеть, а потом послышался тихий писк, и отверстие, как и всё лицо едва заметно зашевелилось. В теле под рукой ощутилась дрожь и какое-то движение. Писк иногда переходивший в сип, постепенно превратился в голос, похожий на кошачий, произносивший членораздельные гласные звуки, оформившиеся в «э-э-и-и!», которые постоянно повторялись с нарастающим напряжением.
— Э-э-у!!! — закричал вдруг Рукавицын. Ксюша завизжала и в ужасе кинулась к спящим родителям. Не расчитав в темноте движений, она ударилась головой об пол и упала без сознания. На крики вышли родители.
Ксюшу с сотрясением мозга увезла «Скорая Помощь», а сломанного Рукавицына папа сложил пополам и посадил на шкаф перед телевизором вместе с игрушками.
— Такую вещь испортила! — сказал он, — Работал бы ещё и работал.
— Нечего было давать, — ответила мама, — А почему у него в паспорте фамилия и инициалы с маленькой буквы?
— Ты лучше подумай о том, что я на работе скажу. Это ведь наш старший сотрудник всё-таки.
Папа надел пальто, и они ушли, забыв выключить телевизор, где по всем каналам теперь показывали только морские волны.
