БЕНН Готфрид (BENN Gottfried) (1886—1956) – немецкий писатель, один из крупнейших поэтов-экспрессионистов Германии, публицист, теоретик искусства. Изучал сначала теологию и философию, продолжил образование в военной академии, затем посвятил себя медицине. Свою литературную деятельность начал еще во время учебы в Берлинском университете. Стоял у истоков поэзии экспрессионизма (сборник «Морг», 1912). В первых сборниках ощутимо влияние поэзии Э.Ласкер-Шюлер, которой посвящен второй сборник «Сыновья» (1913).
Как врач Бенн участвовал в Первой мировой войне, впечатления от которой с особой художественной силой выразил в своих стихах. Находился под сильным влиянием философии Ницше и Шпенглера. В своей поэзии утверждал враждебность мира, воспринимавшегося им как хаос, пессимистические настроения определяют основную тональность его стихов. Тревожимый проблемой национального возрождения, Бенн утверждал, что германскую расу необходимо уберечь от деградации, опасался ее смешения с другими. Он воспринял нацистский режим как подлинное возрождение германской нации. Однако, очень скоро поэт лишился всяких иллюзий относительно сущности нацистского режима. Его этические и эстетические представления оказались несовместимыми с деяниями нацистов, о чем он открыто заявил.
В 1935 г. развернулась травля Бенна в нацистской прессе, а в 1938 г. Имперская палата культуры исключила его из числа своих членов. В начале Второй мировой войны он был призван на военную службу в качестве врача. Долгая творческая пауза закончилась в 1948 г., когда Бенн опубликовал свои «Статические стихи», на следующий год вышел сюрреалистический роман «Птоломеец». Публицистика писателя, собранная в книге «Должна ли поэзия улучшать мир» увидела свет на следующий год после смерти Г.Бенна.
стихотворения
не пропало
Пройдено столько спряжений,
и Я, и Ты, и Вы,
но размыта суть корпений
криком «зачем?» из вечной канвы.
Ответ на вопрос несложен,
ты это вдруг осознал.
Есть только одно: «ты должен!»
(без смысла, воли, дрожи)
терпи, как бы ты ни страдал.
Всё, что цвело, вмиг увяло:
и розы, и снег, и моря.
Лишь пустота не пропала
и бутафорское я.
из цикла Morgue (Морг)
I. маленькая астра
Труп утонувшего возницы положен был на стол.
В его зубах я астру
тёмно-светло-лиловую нашёл.
Когда я через грудь
под кожей
длинным скальпелем
язык и нёбо вырезал,
я зацепил цветок и он упал
в лежащий рядом мозг.
В грудную полость астру я вложил,
перед тем как труп зашил.
Пей досыта из этой вазы!
Спи спокойно,
маленькая астра!
II. прекрасная молодость
Уста девушки, лежавшей долгое время в камышах,
были погрызены.
Когда ей вскрыли грудь, пищевод оказался дырявым.
Под диафрагмой, наконец, нашли гнездо молоденьких крысят.
Один из них был мёртв.
Другие ели печень, почки,
пили ледяную кровь. Здесь
прошло их счастливое детство.
Прекрасной и быстрой была и их смерть:
Их всех вместе бросили в воду.
Ах, как громко мордашки пищали!
о ночь—:
О ночь! Я принял кокаин,
и кровь уже течёт по венам,
летят года, полно морщин,
хочу, хочу в восторге пенном
последний раз всплыть из глубин.
О ночь! Мне нужно ведь чуть-чуть,
немного сосредоточенья,
рывок пространство-измещенья,
порыв себя, ночная муть.
Край кровяного тельца, щуп,
движений хаос, ароматы
в глубокой яви в мысли сжатых,
разбитых слово-тучегрупп.
Слетают камни к нам на землю,
хватает тени тихий сом,
коварно вещтворенье дремлет,
качая черепным крылом.
О ночь, о дай мне лоб и лик,
растай вокруг дневных остатков;
будь той, чтo из мифических припадков
вернула мне триумфа миг.
Не утомлю твоих седин!
Прошу немного и степенно—:
стежок себя — в восторге пенном
последний раз всплыть из глубин!
О тишь! Я чую лёгкий грохот:
За мной следят — я не шучу —:
Я, одинокий бог, лучу
лицо, себя: сквозь гром и хохот.
аляска
Европа - сопля
из носа юнца, -
нам подавай Аляску!
Сын моря, дитя тайги,
тюленей жрущий,
медведя бьющий,
походя баб дерущий,
чревом зрящий, -
муж настоящий.
матери
Ношу тебя как рану на челе
открытую... знать о себе подчас
она дает, но из нее в тоске
уж сердцу не истечь...
И лишь порой
я вдруг средь бела дня стою слепой,
вкус крови ощутив на языке.
у поля ржи
Стоя у поля ржи, он говорил:
постоянство и сказочный цвет васильков -
прелестный мотив для малюющих дам.
Мне по душе глубокий альт мака.
Думаешь о кровавом поносе и месячных,
о нищете, голоде, смерти -
короче: о потемках мужской судьбы.
фрагменты
Фрагменты,
выбросы души,
струйки крови двадцатого века,
рубцы - от нарушений кровообращения
у ранней зари творения,
осколки прошлых религий, раздробленных пятью веками,
наука: трещины в здании Парфенона,
Планк с его теорией квантов,
вновь всё замутивший,
вслед за Кепплером и Кьеркегором,
но все же случались порой вечера,
завершавшиеся в тонах Отца Всего Сущего, -
легкие, разлитые до горизонта,
незыблемо безмолвные
посреди струящейся голубизны,
любимого цвета интровертов,
когда, собравшись, сидели,
уперев ладони в колени,
по-крестьянски просто,
предаваясь тихому пьянству
под гармошку слуги, -
и еще вечера другие,
издерганные душевным хаосом,
инсультами формальных исканий,
погонями за любовью,
кризисами творчества и припадками эротизма, -
это все человек наших дней,
чье нутро - вакуум,
постоянство личности сохраняется
посредством ладно сидящих костюмов,
которые при условии высокого качества ткани
носятся десять лет.
Остальное - фрагменты,
полугласные,
зачатки мелодий из домов напротив,
негритянские спиричуэлс
или авемарии.
вспомни о тех, чья жизнь была тщетной
Когда вдруг отчаянье -
о ты, знавший в жизни минуты взлетов,
шедший уверенным шагом,
ты, способный одарить себя многим:
опьяненьем восторга, рассветом, внезапным порывом,
когда вдруг отчаянье,
даже если оно
длань свою к тебе простирает
из непостижимой бездны,
суля погибель и тленье -
подумай о тех, чья жизнь была тщетной,
о тех, оставшихся в воспоминаниях
нежной жилкою на виске,
взором, внутрь себя обращенным,
о тех, кто оставил нам мало надежды,
но кто, как и ты, говорил о цветах
и с невыразительною улыбкой
тайны души обращал
к своему невысокому небу,
что должно было вскоре погаснуть.
конструкция фразы
У всех есть небо, любовь и могила,
не будем об этом,
в нашем культурном кругу
о сем говорено много.
Но что актуально, так это вопрос о конструкции фразы,
и он неотложен:
что нас побуждает чему-то искать выраженье?
Почему мы рифмуем или рисуем девушку,
с натуры или ее зеркальное отражение,
на лист простейшей бумаги
наносим бесчисленные растения,
кроны деревьев, ограды,
последние в виде жирных гусениц с черепашьими головами,
неимоверно низкие,
одна за другой ползущие
в определенном порядке?
Непостижимо: на это еще никто не ответил!
Нет, то не виды на гонорар -
от голода многие дохли за этим занятьем.
То некий моторчик в руке,
извне управляемый,
особый отдел мозга,
может быть, запоздалое исцеление
или связь с тотемом,
приапизм формы за счет содержания,
это пройдет,
а пока вопрос о конструкции фразы -
первичен.
«Те немногие, которые кое-что знали об этом» (Гёте) -
о чём об этом?
Полагаю: о конструкции фразы.
натюрморт
Когда все облетает:
настроения, мысли, дуэты,
и мир лежит пред тобой
освежеванной тушей
(шкуры потоком унесены)
без шелухи, без кожи, без золоченой обертки
и кровавой клетчаткой
таращится в пустоту, -
что значит это?
Вопрос вопросов! Но ни один из думающих
не задаст его больше...
реминисценции ренессанса,
перенасыщенности барокко,
музеи-усадьбы...
глубже копать не стоит,
вод грунтовых не видно,
колодцы темны,
стили истощены...
в облике времени появилось
натюрмортное что-то,
дышат часы,
воспаряя над кружкою пива,
поздно, еще пара ударов,
легкий клинч и захват,
и вот уже гонг - я дарю этот мир
на радость всем, кто доволен им:
игрокам не нужно серьёзничать,
пьяницам удаляться в пустыню Гоби,
и эта дама с моноклем тоже
предъявляет права на счастье:
дайте же ей его...
Безмолвно озеро
в окружении незабудок,
а гадюки хохочут.
К***
У порога ждал, но той границы
Так и не сумел перешагнуть.
Чтоб в моем жилище поселиться,
нужно в нем родиться. В этом суть.
Жаждущему путнику без слова
Здесь дадут спасительный глоток.
Но всего один, и вот уж снова
Старый на двери висит замок.
Встречались люди
Мне встречались люди, которые,
называя свою фамилию,
произносили ее так робко,
точно им и в голову не могло прийти
представиться как-нибудь по-иному -
«фройляйн Кристиан», а затем
добавляли: «Как имя Кристиан»,
этим, должно быть, желая облегчить твое положение:
не трудная, мол, фамилия, не «Папиоль» или «Бабендэрэрдэ».
«Как имя» - не утруждайте, пожалуйста, память!
Мне встречались люди, которые
вырастали в одной комнате с родителями, братьями, сестрами,
занимались на кухне,
заткнув уши пальцами,
выходили в люди,
становились красивыми,
настоящими леди с осанкой графинь,
душевно мягкими и работящими, как Навсикая,
с лицами светлыми, как у ангелов.
Я часто спрашивал себя и не находил ответа:
где истоки той мягкости, той доброты?
Не знаю этого до сих пор,
и вот уж пора прощаться...
они ведь тоже люди
Они тоже люди, говорю я себе,
видя, как кельнер подходит к столу -
к тому, что в углу за ширмой,
где, должно быть, сидят завсегдатаи
или кто-нибудь в этом роде,
тоже, наверно, способные
тонко чувствовать, наслаждаться,
радоваться и страдать.
Не одного же тебя
одолевают тревоги, сомненья,
и у них - свои страхи,
пусть по поводу заключения сделок,
общечеловеческое проявляется
даже здесь!
Беспредельна горечь сердец,
всеохватна,
но случалось ли им любить
(не в постели),
сгорая, точно в пустыне, от жажды
по персиковому нёбному соку
недостижимого рта,
гибнуть в бездонной
несовместимости душ -
этого я не знаю,
можно, впрочем, спросить у кельнера,
пробивающего у кассы пивные чеки,
уповающего на выручку,
чтоб утолить свою,
иную,
но тоже глубинную жажду.
Эпилог 1949
IV
С печалью вспоминаю сад порой
за Одером среди равнин смиренных,
овраг, мостки и вот уж пред тобой
зашелестеть готовый куст сирени.
И мальчика, чья жизнь оборвалась
на озере, - еще наш мир теченьем
реки не устрашен был, что звалась
вначале Счастьем, а потом Забвеньем.
И краткий тот - все содержавший - стих,
ибо слова в нем безнадежны были.
И в этой книге поместил я их:
„Tu sais“ - «Ты знаешь»... - надпись на могиле.
V
О том, о многом, что в себе хоронишь,
сквозь дни свои неся в себе одном, -
ты никогда ни слова не прорoнишь,
не скажешь ни глазами, ни письмом.
Всё бывшее души твоей уделом -
добро и зло, и муку, и любовь -
откроешь ты, достигнув тех пределов,
где, погибая, воскресаешь вновь.
Не надо печали
На этой маленькой, почти детской кровати
скончалась Дросте (в Мерcбурге та кровать теперь эскпонат музея),
на этом диване в доме у столяра - Гёльдерлин,
на санаторных койках где-то в Швейцарии - Рильке, Георге,
на белых подушках в Веймаре
угасли
большие черные очи Ницше,
всё это теперь лишь хлам
или вовсе не существует,
призраком стало,
утратило сущность
в безболезненно-вечном распаде.
Мы носим в себе зародыши всех богов,
ген смерти и ген желанья -
кто разлучил их: слова и вещи,
кто свел их вместе: страданья и это ложе,
на котором страданьям конец приходит,
слёз потоки и эти доски,
кратковременный жалкий приют.
Не надо печали -
так далеки,
недостижимы и те слезы, и та кровать,
нет ответа: ни да, ни нет,
рожденье, телесные муки, вера,
всплеск волнения без имени, без названья,
дуновение, краткое, неземное,
коснувшись постели, потревожило сон
и вызвало слёзы -
усни!
